kharoozo

После премьеры 15-й симфонии, 1972.

Веру Дулову хочу.

Когда кобелю делать нечего, он себе [...] лижет. Когда же нечего делать суке...

«Существуют такие варианты, при которых хотя бы один голос вынужден будет диссонировать.»
Так и есть - обязательно будет. Проверено из личного оружия.

Ранний эллинизм.

Фрагменты из книги Рогаль-Левицкого, М. Музгиз. 1953 г.

Ага.

«Очевидно что т.н. "русский рок" был и остается заразой, душащей наши социумы путем порождения таких пагубных элементов как слушающие и поющие по ночам Цоя и Круга гопники, так и "приколисты"-говнари, точнее выкидыши "панков" 80-х, 90-х, которые толком и не знают что такое музыка, ибо живут в своем контуженном мгновенным распадом СССР мирчике.

Кинчев через две секунды после разрыва своего ануса вдруг закричал с испугу "Киев - Русь - Россия!", боль была такая страшная что он испытал эффект ЛСД, в результате которого он увидел голого Добрыню Никитича, скачущего на белом коне, потный животный член которого глубоко проникая в мягкую славянскую плоть доставлял ему страшную боль, которая в то же время была приятна и с которой он боялся расстаться. Поистине Кинчев это искаженное индо-славянское Кончев. Мифическое существо, живущее у Гималаев, откуда течет священная река Сваргахатипутампавана. Обладающее четыремя сосками, третьим глазом, шестью пальцами и девятью жизнями. Является мифическим предком всех индо-арийцев, тибетцев, китайцев, славян, дравидов и семитов. В 50.000 году до н.э. это существо основалось на земле, где через тысячи лет будет построена столица мирового порядка - Москва. А пока там был ашрам и назывался он Макшатипурьяведа, что означает МОКОШИ ЧИСТАЯ ВЕДА. Мокошь это истинная богиня индо-ариев, которая возродит нашу страну и родит первого совершенного человека, которому не будет известен ни страх, ни голод, ни переживание. Который будет ведающим обо всех тайнах вселенной. И поистине ОН БУДЕТ СЫНОМ КИНЧЕВА. А голый Добрыня на коне это знак от Мокоши, о приближающемся часе возрождения арийской нации в лице чистых ариев - русских людей. СЛАВА ВЕЛИКОЙ РУСИ!»

Знаете ещё, друзья, как хорошо?
Это вот как: сначала поговорить по телефону про верхние частоты со строгим, но справедливым основательным белорусом, узнать много нового, узнать много интересного и жизненно важного про сферическую волну; потом прямо сразу же - прямо встык - поговорить по телефону про верхние частоты со славным Кондратом Филимоновичем - тоже основательным, но быстрым как Мышь; а потом, друзья, включить погромче «Pas d'acier» и съесть подряд две тарелки обжигающе-горячего очень вкусного овощного супчика красного цвета, изготовленного по спец. рецепту старого работника культуры, старого работника Большого театра, со сметаною, с мягчайшим вкуснейшим белым хлебом и со слабосолёною питательною красною рыбою, забыл, как её зовут - то ли севрюга, то ли форель.
Запись только фиговая - Гэ. Рождественский и оркестр Минкульта СССР, 1990 год.

М. П. ЧЕХОВОЙ

14 июля 1888 г. Феодосия.

«Феодосия. Четверг.

[...] Таврическая степь уныла, однотонна, лишена дали, бесколоритна [...] и в общем похожа на тундру. Когда я, едучи через Крым, глядел на нее, то думал: «Ничего я, Саша, не вижу в этом хорошего»... Судя по степи, по ее обитателям и по отсутствию того, что мило и пленительно в других степях, Крымский полуостров блестящей будущности не имеет и иметь не может. [...] Особенно фантастично чередование пропастей и туннелей, когда видишь то пропасти, полные лунного света, то беспросветную, нехорошую тьму... Немножко жутко и приятно. Чувствуется что-то нерусское и чужое. [...] Ночевал в гостинице с полтавским помещиком Кривобоком, с к[ото]рым сошелся дорогой.
Поужинали разварной кефалью и цыплятами, натрескались вина и легли спать. Утром — скука смертная. Жарко, пыль, пить хочется... [...] Садиться на пароход и трогаться с якоря интересно, плыть же и беседовать с публикой, которая вся целиком состоит из элементов уже надоевших и устаревших, скучновато. Море и однообразный, голый берег красивы только в первые часы, но скоро к ним привыкаешь; поневоле идешь в каюту и пьешь вино. Берег красивым не представляется... Красота его преувеличена. Все эти гурзуфы, массандры и кедры, воспетые гастрономами по части поэзии, кажутся с парохода тощими кустиками, крапивой, а потому о красоте можно только догадываться, а видеть ее можно разве только в сильный бинокль. [...] Глядя на берег с парохода, я понял, почему это он еще не вдохновил ни одного поэта и не дал сюжета ни одному порядочному художнику-беллетристу. Он рекламирован докторами и барынями — в этом вся его сила. Ялта — это помесь чего-то европейского, напоминающего виды Ниццы, с чем-то мещански-ярмарочным. Коробообразные гостиницы, в к[ото]рых чахнут несчастные чахоточные, наглые татарские хари, турнюры с очень откровенным выражением чего-то очень гнусного, эти рожи бездельников-богачей с жаждой грошовых приключений, парфюмерный запах вместо запаха кедров и моря, жалкая, грязная пристань, грустные огни вдали на море, болтовня барышень и кавалеров, понаехавших сюда наслаждаться природой, в которой они ничего не понимают, — всё это в общем дает такое унылое впечатление и так внушительно, что начинаешь обвинять себя в предубеждении и пристрастии.
[...] Суворины, живущие тут в самой лучшей даче, обрадовались мне; оказалось, что комната для меня давно уже готова и что меня давно уже ждут, чтобы начать экскурсии. Через час после приезда меня повезли на завтрак к некоему Мурзе, татарину. Тут собралась большая компания: Суворины, главный морской прокурор, его жена, местные тузы, Айвазовский... Было подаваемо около 8 татарских блюд, очень вкусных и очень жирных. Завтракали до 5 часов и напились, как сапожники. Мурза и прокурор (еще не старый питерский делец) обещали свозить меня в татарские деревни и показать мне гаремы богачей. Конечно, поеду.
[...]
У нас с Сувориным разговоры бесконечные. Сувориха ежечасно одевается в новые платья, поет с чувством романсы, бранится и бесконечно болтает. Баба неугомонная, вертлявая, фантазерка и оригиналка до мозга костей. С ней нескучно.
[...]
Денег вышлю.»

К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

12 августа 1888 г. Сумы.

«Вашего мрачного взгляда на будущее я не разделяю. Одному господу Богу ведомо, что будет и чего не будет. Ему же ведомо, кто прав и кто неправ... Мы же, наши критики и гг. редакторы едва ли можем сметь свое суждение иметь... У человека слишком недостаточно ума и совести, чтобы понять сегодняшний день и угадать, что будет завтра, и слишком мало хладнокровия, чтобы судить себя и других... Вы живете на тундре, окутанный туманом, рисуете серенькую, тифозную жизнь, ради гусиков служите на конно-лошадиной дороге и сырость водосточных труб не променяете на теснины Дарьяла; я веду бродячую жизнь, бегу обязательной службы, рисую природу и довольного человека, трусливо сторонюсь от тумана и тифа... Кто из нас прав, кто лучше? [...] но мы с Вами не ответим и хорошо сделаем. Мнения наших судей ценны только постольку, поскольку они красивы и влияют на розничную продажу, наши же собственные мнения о самих себе и о друг друге, быть может, и имеют цену; но такую неопределенную, что никакой жид не принял бы их в залог; на них не выставлена проба, а пробирная палатка на небе...».

Тэкс... что у нас тут смешного... ага... вот:
«Тот не музыкант, - пишет Аниций Манлий Торкват Северин, - кто приобретает знание пения при склонности разума рабством труда, - пишет он, - а тот музыкант, - пишет он далее, - кто приобретает знание пения при склонности разума не рабством труда, а силой умозрения», - пишет он, - «скорее не размышлениями и разумом, а врожденным инстинктом устремляющийся к песне», - пишет Аниций Манлий Торкват Северин.

«Искусство и красота в средневековой эстетике»

Умберто Эко. «Эволюция средневековой отрыжки, то есть, виноват, не отрыжки, а эстетики отрыжки»

А один гражданин очень хотел договориться со своей совестью, чтобы прекрасно себя чувствовать. Но так как совести у него отродясь не было, сделать он этого не смог. Теперь вот мучается, переживает, места себе не находит.

«В детстве я ела кроликов. Какая жестокость! Мне сейчас об этом страшно подумать... Но я была маленькая, ничего не понимала, бабушка с дедушкой меня кормили кроличьей печенью и кроличьими язычками. Ужас. И как с этим жить.»

Прибор для управления снами. Теперь можно с прибором.

Мы рассмотрели все искусства в той общности, какая соответствует нашей точке зрения, начав с искусства зодчества, целью которого как такового служит уяснение объективации воли на самой низшей ступени ее видимости, где воля выражается как глухое, бессознательное, закономерное стремление массы и, однако, уже являет самораздвоение и борьбу (а именно, между тяжестью и инерцией), и закончив трагедией, которая на высшей ступени объективации воли выводит перед нами этот ее разлад с самой собою с ужасающей масштабностью и ясностью. Но мы видим, что одно искусство все-таки не вошло в наше исследование и не должно было войти в него, так как в систематической связи нашего изложения для него не оказалось подходящего места: это - музыка. Она стоит совершенно особняком от всех других. Мы не видим в ней подражания, воспроизведения какой-либо идеи существ нашего мира; и тем не менее она представляет собой великое и прекрасное искусство, так сильно влияет на душу человека и так полно и глубоко, понимается им в качестве всеобщего языка, который своею внятностью превосходит даже язык наглядного мира, - что мы несомненно должны видеть в ней нечто большее, чем exercitium arithmeticae occultum nescientis se numerare animi [бессознательное арифметическое упражнение души, не ведающей, что она считает], как определил ее Лейбниц {Leibnitii epistolae, colleclio Kortholti, ep. 154.}, - который, однако, был совершенно прав постольку, поскольку он имел в виду лишь ее непосредственное и внешнее значение, ее оболочку. Но если бы она была только этим, то доставляемое ею удовлетворение было бы подобно тому, какое мы испытываем при верном решении арифметической задачи, и оно не могло бы быть той внутренней отрадой, какую доставляет нам выражение сокровенной глубины нашего существа. Поэтому, с нашей точки зрения, имеющей в виду эстетический результат, мы должны приписать ей гораздо более серьезное и глубокое значение: оно касается внутренней сущности мира и нашего я, и в этом смысле числовые отношения, к которым может быть сведена музыка, представляют собой не означаемое, а только знак. То, что она должна относиться к миру в известном смысле как изображение к изображаемому, как снимок к оригиналу, это мы можем заключить по аналогии с прочими искусствами, которым свойствен этот признак и воздействие которых на нас однородно с воздействием музыки. Последнее только сильнее и быстрее, более неизбежно и неотвратимо. И ее. воспроизведение мира должно быть очень интимным, бесконечно истинным и верным, ибо всякий мгновенно понимает ее; и уже тем обнаруживает она известную непогрешимость, что форма ее может быть, сведена к совершенно определенным правилам, выражаемым числами и она не может уклониться от этих правил, не перестав совсем быть музыкой. И все же точка соприкосновения между музыкой и миром, то отношение, в силу которого она является подражанием миру или воспроизведением его, таится очень глубоко. Музыкой занимались во все времена, но не отдавали себе в ней отчета: довольствуясь ее непосредственным пониманием, отказывались от абстрактного постижения этого непосредственного понимания.
( Далее. )

Говны, друзья, снова забурлили, опять, опять.
А почему? А потому, друзья, что вновь поднята важная, значительная тема. Тема, интересная... э-а... людям, тема, берущая... э-а... людей за живое. Тема, друзья, безусловно достойная этого бурления и этих... э-а... впрочем, это ладно.

Надо вам, друзья, сказать, что тема ношения предельной духовности в академических научных кругах давно с успехом решена. Согласно этому решению, носителем предельной духовности является только один народ - русский. Что, как не понятно ясное "где жрёт, там и срёт" является и не может не являться показателем наивысшего презрения к объективированному материальному миру? Что как не наивысшее презрение к объективированному материальному миру является и не может не являться показателем ношения предельной духовности? И какой другой, друзья, народ, кроме русского, так и поступает? Кто, немцы так поступают? Нет, немцы так не поступают. Да и кто они, эти немцы - они что, родственники вам, эти немцы? Они что, губернатор острова Борнео, эти немцы? Нет, это не так. Может, внеисторические недоразвитые отсталые первобытные народы так поступают? Нет, друзья, даже самые дикие и самые лютые из всех внеисторических недоразвитых отсталых первобытных народов так не поступают. Так, друзья, как я вам уже говорил, поступает один только народ - и именно этот, друзья, народ, и именно, друзья, этим самым и является и проявляется и не может не являться и не проявляется носителем самой предельной и даже, бывает, запредельной духовности.

Но отдельные немцы тоже, друзья, бывают настолько удивительными и невероятными, что почти что запредельными. Один, друзья, Бетховенушка, чего стоит. Это ж сколько некоторых прочих на одну только туфлю Бетховенушке надо...

Стоит ли, друзья, говорить, от кого я это услышал сегодня вечером собственными ушами?